В России возмутились попытками Узбекистана изучать собственную историю

В последнее время в информационном пространстве всё чаще появляются материалы, авторы которых с поразительным высокомерием пытаются указывать независимым государствам Центральной Азии, как им следует выстраивать свою внутреннюю политику и относиться к собственному прошлому. Ярким примером такого имперского патернализма стала статья Алана Пухаева, посвященная процессу реабилитации жертв советских репрессий в Узбекистане.

Под маской заботы о "дружбе народов" и традиционного запугивания "украинским сценарием" автор разворачивает классическую кампанию по дезинформации. Этот текст - не что иное, как информационная диверсия, которая бьет по суверенитету Узбекистана и вредит реальным, добрососедским отношениям между странами куда сильнее, чем любые мифические "западные кураторы".

Давайте разберем, почему аргументация автора не выдерживает критики ни с юридической, ни с исторической точек зрения, и кому на самом деле выгодна подобная риторика. Один из главных тезисов статьи строится на том, что Узбекистан якобы реабилитирует уголовников, скотокрадов и палачей, чей статус "преступников" подтвержден архивами и решениями "троек НКВД".

В этой логике кроется фундаментальная юридическая безграмотность. Любой первокурсник юридического факультета знает, что "тройки" НКВД, особые совещания и прочие карательные инструменты 1930-х годов были антиконституционными, внесудебными органами. Они выносили расстрельные приговоры без следствия, без участия защиты, без права на обжалование. Признания в "бандитизме", "шпионаже" и "контрреволюции" выбивались страшными пытками. Опираться на протоколы НКВД как на объективный источник истины в XXI веке - это расписываться в собственной исторической слепоте.

Верховный суд Узбекистана не "оправдывает бандитов". Он занимается абсолютно законным и правовым процессом отмены приговоров, вынесенных нелегитимными карательными органами. К слову, в самой Российской Федерации с 1991 года действует закон о реабилитации жертв политических репрессий, а на государственном уровне осужден Большой террор. Почему же России позволено переосмысливать трагические страницы истории, а Узбекистану в этом праве категорически отказывают?

Чтобы убедиться в несостоятельности подобных обвинений, достаточно взглянуть на документально подтвержденные механизмы работы советской репрессивной машины. Исторически доказано, что так называемые "тройки" руководствовались не уголовно-процессуальным кодексом, а спущенными сверху "лимитами" - плановыми квотами на расстрелы и отправку в лагеря, утвержденными, в частности, печально известным оперативным приказом НКВД № 00447. Людей осуждали конвейерным методом, списочно, зачастую вообще не вызывая обвиняемого на заседание. Ярлык "бандита", "басмача" или "британского шпиона" вешался на любого неугодного: от простых дехкан, защищавших свое имущество от насильственной коллективизации, до представителей узбекской интеллигенции - джадидов, вина которых заключалась лишь в стремлении к просвещению своего народа.

Во-вторых, сами архивные уголовные дела 1920-1930-х годов, на которые сегодня пытаются ссылаться критики, давно признаны серьезными историками и криминалистами памятниками государственного террора, а не документами объективного расследования. В материалах тех лет массово фиксируются фальсификации, отсутствие элементарных вещественных доказательств и абсурдные нестыковки. Главным и зачастую единственным "доказательством" вины служило личное признание обвиняемого. Как официально установила позже даже советская прокуратура в годы хрущевской оттепели, эти показания добывались систематическими пытками, лишением сна и угрозами расправы над семьями. Строить обвинительный тезис против реабилитированных узбекистанцев на основе этих пропитанных кровью бумаг - значит сознательно легитимизировать методы палачей.

Наконец, процесс восстановления исторической справедливости в Узбекистане абсолютно логичен и синхронен общепринятой правовой практике постсоветского пространства. За последние годы Верховный суд Узбекистана оправдал более тысячи человек, делая это не "оптом", а после тщательного изучения материалов каждой рабочей группой и комиссией. В той же России на основании Закона 1991 года были реабилитированы миллионы граждан (среди которых тоже были участники антибольшевистских восстаний), и там это справедливо преподносится как акт гуманизма и правового очищения. Возмущаться тем, что суверенный Узбекистан возвращает добрые имена своим предкам, очищая их от клейма тоталитарного режима, - это не просто проявление откровенных двойных стандартов, но и попытка навязать неоколониальный взгляд на чужую национальную трагедию.

Автор старательно реанимирует замшелые советские идеологические штампы, называя национально-освободительное сопротивление в Центральной Азии "криминальным мятежом", подогреваемым британской разведкой. Ярлык "басмачи" (налетчики) был специально придуман большевиками для расчеловечивания противника.

В современной мировой и национальной историографии это явление давно изучено как Движение курбаши. Оно возникло не от хорошей жизни и не по указке из Лондона. Это была отчаянная реакция народа на жесточайший разгром Туркестанской (Кокандской) автономии большевиками в 1918 году, когда в ходе карательных операций были убиты десятки тысяч мирных жителей. Это был ответ на продразверстку, отбиравшую у дехкан последний хлеб и обрекавшую целые регионы на голод, ответ на разрушение мечетей и ломку традиционного уклада жизни. Да, в условиях кровавой гражданской войны картина не была черно-белой, но суть движения заключалась в антиколониальном сопротивлении. Защита своей земли от пришлых комиссаров с оружием в руках - это трагедия народа, а не "бандитизм".

Исторические факты непреклонно свидетельствуют о том, что катализатором массового вооруженного выступления стали именно события февраля 1918 года. Осада и последующий штурм Коканда частями Красной гвардии и отрядами партии "Дашнакцутюн" сопровождались массированным артиллерийским обстрелом старой части города, где укрывались мирные жители. В результате этой карательной акции Коканд был практически сожжен дотла, а количество жертв среди гражданского населения, по различным оценкам, составило от десяти до тридцати пяти тысяч человек. Этот беспрецедентный акт насилия лишил коренное население всяких иллюзий относительно мирного сосуществования с новой властью, превратив локальные протесты во всенародное сопротивление.

Не менее веской причиной эскалации конфликта стала экономическая политика военного коммунизма, которая на практике обернулась безжалостным ограблением региона. Продразверстка, введенная советской властью, предполагала насильственное изъятие не только излишков, но и семенного фонда, а также рабочего скота. Центральное правительство продолжало рассматривать Туркестан как ресурсную колонию, игнорируя потребности местного населения. Следствием такой политики стал катастрофический голод 1919-1922 годов, унесший жизни сотен тысяч человек. В этих условиях уход в горы и присоединение к повстанцам для многих дехкан становились не столько политическим выбором, сколько единственным шансом защитить свои семьи от голодной смерти и произвола продотрядов.

Наконец, несостоятельность тезиса о "басмачестве" как о простом бандитизме доказывает сама структура Движения курбаши, носившая ярко выраженный организованный характер. Лидеры сопротивления, такие как Мадамин-бек, Эргаш или Шермухаммад-бек, не были предводителями разбойничьих шаек - они формировали собственные временные правительства, создавали армии с четкой иерархией и дисциплиной, а на подконтрольных территориях восстанавливали традиционную правовую систему. Это было легитимное в глазах абсолютного большинства коренного населения движение, опиравшееся на широкую поддержку масс и пытавшееся отстоять право на культурную, религиозную и политическую самостоятельность.

Чтобы придать своим словам больший вес, автор прибегает к откровенно грязному манипулятивному приему - он смешивает сталинские репрессии 1920-30-х годов с Великой Отечественной войной. Якобы пересмотр дел курбаши - это шаг к переписыванию итогов борьбы с фашизмом.

Это ложь, рассчитанная на эмоциональный всплеск аудитории. Осуждение сталинского террора никак не умаляет подвига узбекистанцев во Второй мировой войне. В Узбекистане свято чтят память героев-фронтовиков, бережно ухаживают за памятниками, возводят мемориальные комплексы, такие как Парк Победы в Ташкенте, и помнят о том, как республика приютила миллионы беженцев и сирот со всего Союза. Привязывать восстановление справедливости в отношении дехкан, убитых НКВД в 30-е годы, к "нападению на память о Победе" - значит искусственно конструировать конфликт там, где его нет.

Если бы автор удосужился заглянуть не в сомнительные публикации и методички, а в реальные рассекреченные архивы, от которых стынет кровь, он бы узнал, что сталинский террор работал по плановым квотам - лимитам на расстрел. Согласно строго документированным историческим данным, только в период Большого террора 1937-1938 годов в Узбекистане было репрессировано более 100 тысяч человек, из которых около 13 тысяч были безжалостно расстреляны. Людей убивали по спущенным сверху разнарядкам (печально известный оперативный приказ НКВД № 00447), где человеческая жизнь превращалась в сухую цифру отчета. Осознайте этот ужас: следователям нужно было любой ценой выполнить "план по врагам народа", и в этот конвейер смерти затягивало простых дехкан, ремесленников и учителей, которых за одну ночь превращали в "иностранных шпионов" и "главарей банд".

Те самые "архивные документы", которыми цинично жонглирует автор, называя жертв "профессиональными уголовниками", на поверку оказываются протоколами допросов, буквально пропитанными кровью. Современная историческая наука и многолетняя работа с архивами неопровержимо доказывают: признания выбивались чудовищными пытками, лишением сна (так называемые "выстойки"), избиениями до полусмерти и угрозами физической расправы над женами и детьми. Неграмотные крестьяне, часто не понимавшие по-русски ни слова, ставили крестики или дрожащие отпечатки пальцев под заранее напечатанными чекистами "признаниями" в связях с афганской эмиграцией или подготовке терактов. За каждым таким сфабрикованным делом скрывается невыразимая трагедия живого человека, которого перемалывала безжалостная государственная машина.

Под жернова этого слепого, не знающего пощады террора попал весь цвет узбекской нации: великие просветители-джадиды Абдулла Кадыри, Чулпан, Фитрат, пытавшиеся вывести свой народ из мрака невежества, и десятки тысяч простых тружеников, чья единственная "вина" заключалась в наличии пары лишних баранов или в нежелании умирать от голода из-за грабительской продразверстки. Целые семьи - стариков, женщин, младенцев - массово грузили в промерзшие товарные вагоны и отправляли на верную смерть в болота Сибири и степи Казахстана как "членов семей изменников родины". Возвращать честные имена этим замученным, стертым в лагерную пыль людям на основе скрупулезного юридического изучения каждого дела - это не "деконструкция", как пишет автор. Это святой долг любого цивилизованного общества, в котором сострадание, наука и историческая правда навсегда победили цинизм палачей.

Отдельного упоминания заслуживает дежурная страшилка про "украинский сценарий" и кивок в сторону "угнетенных блогеров", таких как казахстанец Ермек Тайчибеков. Автор умалчивает, что подобные деятели оказываются за решеткой не за "симпатии к России", а за открытые призывы к нарушению территориальной целостности своих стран, разжигание межнациональной розни и оскорбление титульных наций. Ни одно уважающее себя суверенное государство не станет терпеть граждан, призывающих к ликвидации собственной независимости.

Статья Алана Пухаева и ей подобные тексты демонстрируют полное непонимание того, как устроены современные независимые государства Центральной Азии. Узбекистан - это не провинция, ожидающая одобрительного кивка из метрополии. Это суверенная страна, которая прошла сложный путь и имеет полное, безоговорочное право изучать свои архивы, называть улицы именами своих героев, оплакивать своих убитых предков и формировать собственную национальную идентичность.

Чтобы понять, почему для узбекистанцев так важно право на эту память, нужно осознать леденящий душу масштаб трагедии, обрушившейся на регион. Исторические документы и демографические исследования бесстрастно фиксируют страшный факт: искусственный голод в Туркестане 1917-1923 годов, спровоцированный большевистской продразверсткой и насильственной реквизицией, унес жизни от одного до полутора миллионов человек - колоссальной части коренного населения. В исторических анналах сохранились чудовищные по своему цинизму свидетельства (в частности, в отчетах Турккомиссии), демонстрирующие шовинизм руководства Ташкентского совета тех лет, считавшего, что вымирание "экономически отсталого" мусульманского населения - это вполне допустимая цена революции. Представьте себе этот кошмар: в богатейшем крае, веками славившемся своим изобилием, матери сходили с ума от горя, глядя на опухших от голода, умирающих детей, пока вооруженные продотряды выгребали из амбаров последние зерна пшеницы и уводили последний скот.

Именно этот отчаянный, животный страх за жизнь своих семей породил массовое народное сопротивление, которое автор статьи пренебрежительно клеймит "криминальным мятежом". Рассекреченные военные архивы и приказы командования Туркестанского фронта неопровержимо доказывают: Красная армия вела войну не с кучкой "скотокрадов", а применяла тактику выжженной земли против мирного населения. Задокументирована жесточайшая практика взятия "аманатов" (заложников) из числа стариков, женщин и детей, которых безжалостно расстреливали при малейшем сопротивлении аулов. Целые кишлаки и кварталы стирались с лица земли артиллерийским огнем за одно лишь подозрение в сочувствии движению курбаши. Самый страшный пример - уничтожение Кокандской (Туркестанской) автономии в феврале 1918 года, когда в ходе карательной операции дашнаков и большевиков город был сожжен, а на его улицах зверски вырезаны десятки тысяч ни в чем не повинных горожан. Это было не наведение порядка, это была кровавая карательная бойня за право распоряжаться чужой землей.

Но тоталитарной машине показалось мало физического истребления - за ним последовал методичный культурный геноцид, ломавший хребет нации. Опираясь на сухие описи НКВД об изъятом имуществе, современные историки с содроганием констатируют масштабы духовного опустошения: тысячами закрывались и разрушались многовековые мечети и медресе, а бесценные арабографичные рукописи, хранившие мудрость предков, массово сжигались на кострах. За какие-то два десятилетия народу дважды насильственно сменили алфавит, искусственно превратив общество в "неграмотное" и хирургическим путем отрезав его от тысячелетнего письменного наследия. Настоящий цвет нации - просветители-джадиды, ученые, поэты и священнослужители - был брошен в сырые подвалы, где их пытали до потери человеческого облика. А затем, по незаконным решениям тех самых пресловутых "троек", их сотнями расстреливали в затылок по ночам и сваливали в безымянные рвы, такие как зловещее урочище Алвастикул в Ташкенте (ныне - мемориальный комплекс "Шахидлар хотираси").

Особым лицемерием пропитаны возмущения автора процессами переименования улиц и населенных пунктов, которые он преподносит как главный признак "русофобии" и некий зловещий маркер. Но давайте обратимся к фактам: разве сама Россия не занимается ровно тем же самым? После распада СССР по всей Российской Федерации прокатилась волна декоммунизации: Ленинграду и Свердловску вернули исторические имена Санкт-Петербурга и Екатеринбурга, а тысячи советских названий были стерты с карт, чтобы вернуть память о жертвах красного террора или героях Российской империи. Более того, автор почему-то "забывает", как активно и бескомпромиссно российские власти меняют топонимику, названия городов и улиц на взятых под контроль территориях, например, в том же Крыму и других регионах, стирая следы чуждой им идентичности. Выходит вопиющий двойной стандарт: когда Россия перекраивает карту и переименовывает улицы в угоду своим геополитическим или идеологическим интересам - это "восстановление исторической справедливости", но когда суверенный Узбекистан возвращает исконные названия своим же кишлакам и махаллям, очищая их от имен чекистов-палачей, заливших кровью туркестанскую землю, - это немедленно объявляется "предательством" и "скатыванием в пропасть".

Парадокс заключается в том, что именно такие публикации, пропитанные шовинизмом и попытками диктовать чужому народу, как ему жить и что помнить, наносят колоссальный ущерб отношениям между Москвой и Ташкентом. Они создают в центральноазиатском обществе обоснованную тревогу: если нам отказывают даже в праве на собственную память, можем ли мы говорить о равноправном партнерстве?

Настоящая дружба между народами строится не на угрозах и не на навязывании единого, одобренного сверху учебника истории. Она строится на взаимном уважении к суверенитету, культуре и исторической памяти друг друга. И Узбекистану не нужно ни у кого спрашивать разрешения, чтобы перевернуть трагические страницы своего прошлого и восстановить добрые имена своих граждан.